lipetskmedia.ru
Война – это тяжкий физический труд
ИВАН ДВУРЕЧЕНСКИЙ
«Война – совсем не фейерверк, а просто– трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота», – написал перед боем 23-летний поэт-фронтовик Михаил Кульчицкий, погибший в 1943 году. Известный липецкий врач Евгений Глизнуцин был ещё моложе, когда 18-летним пареньком в 43-м принял боевое крещение на Курской дуге. Стихов Кульчицкого он не читал, но именно его словами дал точную оценку Великой Отечественной.
“
– Война – это тяжкий физический труд. Это изнурительная, страшная, грязная, кровавая работа на пределе человеческих возможностей, на пределе физических и моральных сил, – говорит 95-летний Евгений Глизнуцин.
По словам ветерана, в кино пехота всегда лихо бежит в атаку с криком «Ура!», сметая на своём пути фашистов и завоевывая город за городом. А тяжкий изнурительный труд всегда остаётся за кадром.
– Наш 896-й стрелковый полк, где я был командиром пулемётной роты, под Курск перебросили в марте 43-го. Это сейчас мы знаем, что там крупнейшее танковое сражение произошло. А тогда и термина Курская дуга не было. Нас выгрузили в чистом поле и приказали день и ночь рыть противотанковые рвы, окопы и траншеи в человеческий рост, – вспоминает ветеран.
За три месяца ни одного выстрела, как в мирное время. Сады цветут, соловьи поют, а пехота вгрызается в чернозём.
– Наш 896-й стрелковый полк, где я был командиром пулемётной роты, под Курск перебросили в марте 43-го. Это сейчас мы знаем, что там крупнейшее танковое сражение произошло. А тогда и термина Курская дуга не было. Нас выгрузили в чистом поле и приказали день и ночь рыть противотанковые рвы, окопы и траншеи в человеческий рост, – вспоминает ветеран.
За три месяца ни одного выстрела, как в мирное время. Сады цветут, соловьи поют, а пехота вгрызается в чернозём.
И не один полк, а несколько дивизий роют и роют без отдыха. Там же в землянках и жили. Накопали солдаты шесть оборонительных линий протяжённостью 12 тысяч километров, не понимая, зачем это нужно. Ведь только что закончилась Сталинградская битва. Народ ликовал. Вся страна песни пела в ожидании скорого окончания войны. Но до Победы по пропитанной кровью земле пехоте предстояло ещё два года «пол-Европы по-пластунски пропахать».
– Нас построили 4 июля и сообщили, что скоро бой. Моя пулеметная рота с 16 «максимами» заняла в окопах полукилометровый рубеж третьей оборонительной линии и стала ждать. Где-то через сутки перед рассветом оглушила страшная канонада. Наши «катюши» начали артобстрел позиций врага, – вспоминает Евгений Глизнуцин.
Только спустя много лет из мемуаров маршала Рокоссовского ветеран узнал, что наступление на Курской дуге немцы должны были начать в пять утра. Но это стало известно советской разведке, и за час до вражеского штурма командарм Батов отдал приказ о мощном артобстреле.
– Это нарушило планы немцев, наступление они начали не в пять, а в восемь утра. Фашисты смели две первые оборонительные линии, прогремели их танки и над нашими головами, уйдя вперед. Вот тут мы и вступили в бой, расстреливая автоматчиков, идущих за бронетехникой. Города же не танки берут, а пехота, без неё они просто мишени, – рассказывает фронтовик.
– Это нарушило планы немцев, наступление они начали не в пять, а в восемь утра. Фашисты смели две первые оборонительные линии, прогремели их танки и над нашими головами, уйдя вперед. Вот тут мы и вступили в бой, расстреливая автоматчиков, идущих за бронетехникой. Города же не танки берут, а пехота, без неё они просто мишени, – рассказывает фронтовик.
На этом участке фронта наступление захлебнулось на третьей оборонительной линии, где вела бой пулеметная рота старшего лейтенанта Глизнуцина. Танковые атаки немцев продолжались две недели. Начинались они на рассвете. После мощного артобстрела в бой шла бронетехника, а за ней немецкая пехота, которую огнем отсекали наши пулеметчики. К середине июля от роты Глизнуцина остался взвод. Самой страшной работой было хоронить однополчан. Братскими могилами становились вырытые их же руками окопы.
Основная битва шла под Прохоровкой в 30 километрах от позиций роты Глизнуцина. Там неделю непрекращающаяся канонада и красно-черное пламя до небес стояли, а ветер нес вонь горевшей стали, солярки и обожженного человеческого мяса. Фронтовик смахивает слезу, признаваясь, что страшно было. Смерти только дураки не боятся.
Когда 18-летних мальчишек накрывало прицельным артогнём, они успевали вскрикнуть «мама», кто-то поминал иную мать, но никто, рассказывает ветеран, не поднимался в атаку со словами «За Сталина!». Такое только в книжках пишут и в кино показывают, в жизни же всё иначе было. «За Родину!» кричали и Бога просили о помощи, даже политрук молился. Но Сталина не вспоминали. И когда в обороне сидели, и когда в наступление шли.
А наступали пешком, таща на себе тяжелейшее снаряжение. Каждый «максим» 70 кило весил, но это ерунда. Несли на своих плечах десятки канистр с водой для охлаждения пулеметов и 100 тысяч патронов к ним. Это не считая винтовок и гранат, вещмешков с сухпайками, котелками и фляжками. И, конечно же, сапёрных лопат, чтобы могилы и окопы рыть.
Без лопаты солдат – труп. Прорвалась русская пехота метров на двести вперед и окапывается, чтобы закрепиться на позиции. Чем глубже траншея, тем больше шансов выжить. Каждые сутки по несколько окопов меняли. Выстояли в одном бою и вперед новые траншеи рыть и пулеметные гнезда обустраивать. А вместо сна по ночам для танков капониры копали, громадные такие ямы с въездами, когда только пушка из-под земли торчит. И так день за днём с кровавыми боями и лопатой в руках пешком полторы тысячи километров от Курской дуги через Белоруссию до Восточной Пруссии. Вот он тяжкий изнурительный труд, никогда не показываемый в кино.
Рытьё окопов изматывало физически, вспоминает ветеран. В боях было легче. Длились они час, или два, или целый день. То артобстрел, то авиабомбёжка, то наши наступают, то немцы контратакуют. Время молниеносно летит, только пули свистят по степи. Но их не слышишь, потому что все от взрывов оглохли.
А наступали пешком, таща на себе тяжелейшее снаряжение. Каждый «максим» 70 кило весил, но это ерунда. Несли на своих плечах десятки канистр с водой для охлаждения пулеметов и 100 тысяч патронов к ним. Это не считая винтовок и гранат, вещмешков с сухпайками, котелками и фляжками. И, конечно же, сапёрных лопат, чтобы могилы и окопы рыть.
Без лопаты солдат – труп. Прорвалась русская пехота метров на двести вперед и окапывается, чтобы закрепиться на позиции. Чем глубже траншея, тем больше шансов выжить. Каждые сутки по несколько окопов меняли. Выстояли в одном бою и вперед новые траншеи рыть и пулеметные гнезда обустраивать. А вместо сна по ночам для танков капониры копали, громадные такие ямы с въездами, когда только пушка из-под земли торчит. И так день за днём с кровавыми боями и лопатой в руках пешком полторы тысячи километров от Курской дуги через Белоруссию до Восточной Пруссии. Вот он тяжкий изнурительный труд, никогда не показываемый в кино.
Рытьё окопов изматывало физически, вспоминает ветеран. В боях было легче. Длились они час, или два, или целый день. То артобстрел, то авиабомбёжка, то наши наступают, то немцы контратакуют. Время молниеносно летит, только пули свистят по степи. Но их не слышишь, потому что все от взрывов оглохли.
– Меня спрашивают, сколько я фрицев уложил. А кто их считал? Дальность стрельбы пулемета два километра, трупов не увидеть. Мои бойцы гасили огневые точки, поддерживали атаки нашей пехоты. Я офицером был, но и сам становился к «максиму». Но это не убийства, это была война, – рассказывает Евгений Глизнуцин.
В том, что фашистов взводами косили не зря, командир пулемётной роты убедился в Восточной Пруссии. В одной из деревень он нашел спрятавшихся в сарае двух русских женщин. Старухи на вид с высохшей кожей и впалыми от голода щеками. Но одной было всего 16 лет, другой – 18. Их немцы в 41-м детьми вывезли в Германию и сделали рабынями. Девчонки без отдыха вкалывали на полях и фермах, питаясь, чем бог пошлёт. И за четыре года превратились в дряхлых старух. И таких как они были тысячи.
– Рабство ждало всех нас, проиграй Красная армия под Москвой, Сталинградом или Курском. Это понимал каждый солдат, поэтому и шли на смерть, зная, что за себя воюем, за семьи свои, – говорит фронтовик. И вспоминает, что такого единения людей, как на фронте, он никогда не встречал за 95 лет жизни. Была сплачивающая всех цель защитить отчий дом и, если повезёт, дожить до Победы самим. Поэтому и не было за все годы войны в пулеметной роте никаких разногласий. Ни национальных, ни религиозных, ни политических.
– Рабство ждало всех нас, проиграй Красная армия под Москвой, Сталинградом или Курском. Это понимал каждый солдат, поэтому и шли на смерть, зная, что за себя воюем, за семьи свои, – говорит фронтовик. И вспоминает, что такого единения людей, как на фронте, он никогда не встречал за 95 лет жизни. Была сплачивающая всех цель защитить отчий дом и, если повезёт, дожить до Победы самим. Поэтому и не было за все годы войны в пулеметной роте никаких разногласий. Ни национальных, ни религиозных, ни политических.
Русские и грузины, татары и узбеки, калмыки и буряты ни разу друг другу грубого слова не сказали. Только одни Христу молились, другие – Аллаху, третьи – Будде, а коммунисты Устав ВКП (б) штудировали. А потом вместе в бой шли и хоронили погибших в одном окопе без крестов и полумесяцев на холмике братской могилы. И поминали павших, поднимая наркомовские 100 грамм за Победу.
Минуло три четверти века. Вряд ли кто-то из однополчан Евгения Глизнуцина дожил до сегодняшнего дня. Но живы их внуки и правнуки, ради которых изнурительным, страшным, грязным, кровавым трудом ковалась Великая Победа.
